Правовой
центр
Сообщить
о коррупции
Правовой
центр
Сообщить
о коррупции
Правовой
центр
Сообщить
о коррупции

Михаил Краснов: общество должно отказаться от поиска «наилучшего правителя»

Михаил КрасновСпустя ровно две недели мы отметим 20-летие российской Конституции. Юбилей – серьезный повод поразмыслить о том, почему многие записанные в основном законе страны нормы сегодня не реализуются. Об этом, а также том — «под кого» писалась Конституция, способно ли гражданское общество реально контролировать власть в современной России (не торопитесь с ответом!) и почему конституция, не способная ограничивать правителя, бесполезна, в эксклюзивном интервью «Первому антикоррупционному СМИ» рассказал известный юрист, в 1995-1998 годы помощник президента России, профессор ВШЭ Михаил Краснов.

— Михаил Александрович, Вы один из авторов письма, подписанного видными юристами и правозащитниками, в котором говорится об угрозе самому конституционному строю в год 20-летия основного закона страны. На Ваш взгляд, изменялось ли общее положение с конституционными правами человека за эти два десятилетия?

Отвечая на этот вопрос, сначала хочу заметить, что не стоит «в одну корзину» помещать все конституционные права. Кстати, не все они являются правами человека. Это вообще отдельная тема — как мы понимаем, и как следовало бы понимать права человека. Отсюда много спекуляций.

Так вот, в 90-е годы никто особо не покушался на политические свободы. Сложнее было с личными правами. Например, и тогда в прессе были заметки о пытках в милиции. Государство в те годы не очень справлялось и со своими обязательствами по обеспечению социальных прав. Но это было связано, главным образом, с пустой казной. Да и общее неудовлетворительное состояние государственных институтов было связано с тем, что после всякой революции старые институты отмирают, разложившись еще в предшествующую эпоху, а новые – не набрали силу, да и человеческое наполнение их оставалось еще во многом советским, с совершенно иными стереотипами. Так, между прочим, зародилась и постсоветская коррупция.

— Сегодня ситуация иная…

— Нынче стало неимоверно трудно реализовывать именно политические права. При этом личные права (физическая неприкосновенность, неприкосновенность жилища, тайна частной жизни, тайна коммуникаций и прочие) тоже весьма часто нарушаются. Но страшно не это, а то, что крайне трудно найти правовую защиту и привлечь виновных (ими чаще всего являются представители так называемых силовых ведомств) к ответственности.

Да, конечно, с реализацией социальных прав в плане их финансового наполнения стало получше. Но, как говорил французский энциклопедист Дени Дидро, несчастен народ, который переживает два или три царствования просвещенных, но самодержавных правителей. Это доводит народ до забвения его привилегий, и он становится рабом. Это я к тому, что нельзя обменять регулярную выплату зарплат, пенсий и пособий на правовой произвол.

Государство у нас в Конституции названо, среди прочего, не только социальным, но и правовым, что, собственно, означает главное – господство права. Право стоит над политикой и над политиками. Должно стоять. И люди должны быть обязаны не правителю, а справедливости, которая закладывается в правовых актах и гарантируется судебной защитой. В свою очередь, на это можно рассчитывать, только если существуют институты и механизмы контроля общества над властью. Эти институты известны: парламент, свободная пресса, суды, а помогают контролировать активные граждане. Если все это зажато, имитируется, то и правовой справедливости не ждите.

— С какого времени Вы почувствовали, что ситуация с их соблюдением становится необратимой?

Так вот, ощущение не то что необратимости, а, скажем так, системности презрения к праву у меня лично сформировалось где-то после 2010 года. Видимо объем информации перешел в иное качество восприятия, иную оценку.

— Почему, на Ваш взгляд, не сработали защитные механизмы в виде гражданского общества и парламента?

— Об этом можно долго говорить. Да и у каждого, наверное, своя версия. Я считаю – потому, что, с одной стороны, само общество не научилось, точнее, разучилось солидаризироваться по поводу отнятия у него свободы и других «неосязаемых» благ. Да и сами такого рода блага, видимо, в гуще нашего народа пока не сильно ценятся. С другой стороны, конструкция власти, которую обрисовала наша Конституция, неизменно порождает, так сказать, лидерский режим, то есть фактически губит всякое разделение властей. Погубленное разделение властей ведет к цезаризму, к отсутствию всякой независимости как у парламента (это еще полбеды), так и у судов (а это уже беда). И сегодня мы видим, что институты тоже разлагаются. Но разлагаются, так сказать, контролируемо. И самым страшным я считаю разложение институтов, призванных охранять и защищать право. Что значит контролируемо? То, что они принуждаются выполнять откровенно неправовые заказы, выдаваемые политической властью. Это для правовых институтов не проходит бесследно…

— Ряд экспертов утверждают, что сильная президентская власть, заложенная в Конституции 1993 года, была исторической необходимостью на фоне происходивших тогда политических процессов.  Вы разделяете эту позицию?

— Разделяю. Действительно, ни одна конституция не рождается на пустом месте, не рождается как абстракция или некая утопия. Как точно заметил один венгерский конституционалист, «конституция – это отражение наших былых страхов». И, вправду, в нашей Конституции я могу найти довольно много следов отражения таких «страхов». Но главное, Конституция составлялась для лидера, который должен провести реформы и увести страну с советского пути на путь модернизации всех сфер жизни.

Я сейчас не оцениваю ни набор реформ, ни их качество, ни результаты. Но! Для меня остается загадкой ход мыслей разработчиков. Эйфория что ли владела ими… Ведь выходит, будто они либо считали Бориса Николаевича бессмертным, либо думали, что его сменит тоже реформатор. Во всяком случае, эта конструкция власти как власти откровенно персоналистской привела к тому, что мы имеем. Дело тут не в продолжении или прекращении реформ, а в том, что Россию вновь макнули с головой в тип властвования, который сопровождает нашу историю уже много столетий. При таком типе общество не может развиваться как ответственное (естественно, говорю не об отдельных людях, а о доминирующем в нашем обществе духе). Дух этот остается патерналистским. Ожидание доброго, справедливого правителя по-прежнему сопровождает общественное сознание.

— На Ваш взгляд, к чему привели конституционные поправки, внесенные пять лет назад Медведевым, и насколько они были необходимы?

— Да особенно ни к чему не привели. У нас и без того ротации элит нету. Тут просто еще и официально показали, что это одобряется «верхами». Надеюсь, читатели понимают, что я говорю об увеличении сроков полномочий Госдумы и Президента. Правда, хочу немного похвалить наши власти. Шесть стран – бывших союзных республик – Беларусь, Таджикистан, Азербайджан, Туркмения, Казахстан и Узбекистан – вообще не заморачивались по поводу конституций и конституционных принципов. Их правители, когда нужно, выносят на референдум вопрос о продлении сроков своих полномочий, потом начинают отсчитывать следующий срок как первый. Иногда, как в Беларуси или Азербайджане, вообще отменяют (опять же через референдумы) ограничения или, как в Казахстане, отменяют конкретно для правящего президента. Вот и правят там президенты больше двадцати лет (в Азербайджане и Туркменистане меньше, поскольку предыдущие правители умерли).

Что же касается поправки об ежегодных отчетах Правительства перед Госдумой, то эта поправка, уверен, была внесена как отвлекающий маневр. Ведь она же совершенно пустая. Отчет имеет смысл, когда подотчетный может понести наказание, если будет неудовлетворительная оценка. Дума ничего не может сделать с Правительством. И не потому, что сейчас она полностью сервильная, включая и так называемые оппозиционные партии. Она ничего не могла сделать ни с Правительством в целом, ни с отдельными министрами и во времена Ельцина. Опять же потому, что так устроена конструкция власти.

— Кстати, изменение основного закона страны – нормальная мировая практика? Или должны существовать какие-то ограничения?

— В мире по-разному. Часто кивают на США как на конституционно стабильную страну. Но, во-первых, и там Конституция менялась. Просто юридическая техника там такова, что поправки, а их сегодня 27, не изменяют «тело» Конституции. Неизвестно даже, какой раздел и какую статью они изменяют. Они, конечно, тоже часть Конституции, но вынесены как бы, подчеркну, как бы – за ее пределы. Причем первые десять поправок, так называемый «Билль о правах», были внесены в первые же годы существования Конституции. Но там иная правовая система. Там есть то, что сегодня принято называть «живой конституцией». Там фактически конституционные нормы творит Верховный суд и, кроме того, формируются обычаи. А вот Конституция Франции, начиная с 1791 года, менялась уже 17 раз. Имею в виду полную отмену предшествующей конституции. Во многих из этих конституций были еще и свои поправки.

Другими словами, нет здесь какой-то закономерности. Если конкурирующие, именно конкурирующие, элиты приходят к выводу, что та или иная норма конституции сдерживает развитие, конституция меняется, и ничего страшного в этом нет. Но у нас нет диалога между конкурирующими элитами. У нас фактически нет конкурирующих элит. Во всяком случае, находящихся в равном положении. Как у нас идет дискуссия? «Нужна новая Конституция! – Нет, Конституция хороша, только плохо соблюдается!». «Нужны поправки! – Нет, не трогайте Конституцию». И так далее. И мало кто говорит, что именно нужно менять. Нужны ли только поправки или целиком новая Конституция. Да и вообще, какую модель государственности нужно заложить в Конституцию. Дело-то именно в этом. Задача любой конституции – ограничение власти. Если конституция этого не обеспечивает, это не конституция, по крайней мере, такой документ не очень нужен. Но ограничить власть можно по-разному. Вот об этом механизме и о контексте, в который он будет помещен, надо дискутировать.

— На сегодняшний день, по Вашему мнению, существуют ли у гражданского общества реальные механизмы контроля власти?

— Почему нет? Конечно, социологические опросы все время дают колоссальные цифры, говорящие о том, что наши граждане никак не в состоянии влиять на власть. На самом деле это не так. Имею в виду не то, что у нас работают обычные каналы демократической коммуникации. Они, действительно, фактически заблокированы. Иначе, не создали бы такой своеобразный «дублер» Госдумы, как Общественную палату. Лично я рассматриваю ее создание, как попытку хоть как-то компенсировать отсутствие связи Думы с реальной жизнью. Так вот, тем не менее, гражданское общество вполне влияет на власть. Другое дело, что формы этого влияния можно отнести к экстраординарным – митинги, шествия и тому подобное. Но влияние есть.

Не думаю, что власти стали бы что-то менять (хотя и половинчато, а то и лукаво), например, в регулировании партийного строительства, в отмене антиконституционных поправок, обеспечивших назначаемость губернаторов, если бы не многочисленные выступления в Москве, начиная с декабря 2011 года. Да, изменения мизерные, но без общественного напора, в том числе активности в Интернете, мы бы все больше скатывались к режиму, похожему на тот, что существует в среднеазиатском регионе.

Между прочим, хоть какие-то, пусть тоже непоследовательные, но все-таки шаги власти в сфере предупреждения и противодействия коррупции, это тоже заслуга гражданского общества. В том числе и такой общественной структуры, как исследовательский фонд ИНДЕМ, где я работал вместе с Георгием Александровичем Сатаровым и где мы мерили уровень коррупции, предлагали меры по разработке и реализации антикоррупционной политики, в том числе предложили антикоррупционную экспертизу. Многое из того, что сегодня стало обычным, мы предлагали еще в конце 1990-х – начале 2000 годов. Это я не к тому, чтобы застолбить приоритет, в конце концов не так важно, кто первым сказал «Э-э-э», а в том, что импульсы шли от общества.

Разве не средством давления на власть и контроля за нею стали выкладываемые материалы о хамском поведении на дорогах машин крупных чиновников? Разве не ставший уже знаменитый «Диссернет» подвиг власть заняться проблемой «научного» жульничества. Так что не стоит нам унывать и ныть, что мы ничего не можем сделать. Как раз наоборот!

— Одна из проблем советских и российской Конституции – несоблюдение прописанных там прав и свобод человека. Что в «сталинской», что в «брежневской»… С этим можно как-то бороться? Или декларативное и избирательное соблюдение прав граждан уже стало неотъемлемой нормой нашей законодательной системы?

— К сожалению, бытует, в том числе среди политологов и даже некоторых юристов, миф о том, что «сталинская» Конституция СССР 1936 года была замечательная, только не исполнялась, не реализовывалась. Как раз она реализовывалась в полной мере! Другое дело, поскольку официально не существовало независимой судебной власти (она считалась производной от Советов как органов «народной власти») и в самой Конституции («брежневской» тоже) не было положения о прямом действии конституционных норм, постольку к Конституции было бессмысленно апеллировать. О ней официальная пропаганда вспоминала только 5 декабря (после 1977 г. – 7 октября). Причем в таком духе: «вот что нам дала советская власть». Дала власть! Но дело даже не в этом.

В Конституции 1936-го политические свободы разрешалось реализовывать только «в соответствии с интересами трудящихся и в целях укрепления социалистического строя», а объединяться в общественные организации (кстати, все их виды прямо перечислялись) – опять же «в соответствии с интересами трудящихся и в целях развития организационной самодеятельности и политической активности». Заметьте, не для отстаивания своих интересов, а для развития «политической активности». Но эта активность могла быть только в соответствии «с интересами трудящихся». А кто определял – «в интересах» или нет? Единственная партия, а точнее, ее функционеры, а еще точнее – НКВД/КГБ. И об этом тоже было сказано в «сталинской» Конституции.

В 1977 году это превратилось в знаменитую шестую статью – о руководящей и направляющей роли КПСС. Так что очень даже соблюдались советские конституции. И чего бы им не исполняться, коль скоро они не выполняли своей главной задачи – задачи, ради которой и появились более 200 лет назад современные конституции – ограничения власти?

Что же касается сегодняшней декларативности и избирательного соблюдения прав личности, то кратко могу сказать: наше общество, да и те, кто берется его представлять, не хотят видеть четкую причинную связь между тем, как конституционно сконструирована власть и состоянием правовой системы, степенью правовой защищенности всех нас. Если власть сконструирована так, что все другие институты вынуждены склонить голову перед одним властным институтом – президентом, то рассчитывать на тщательное соблюдение норм о правах и свободах не приходится.

— Вероятно, Ваше обращение по случаю 20-летия Конституции было связано и с трендом «закручивания гаек». В целом ряде прав и свобод человека государство начинает ограничивать права личности в собственных интересах. Например, недавняя инициатива по записыванию информации интернет-пользователей. На Ваш взгляд, где проходит грань, которая разделяет конституционное соблюдение прав человека и интересы государства? Когда государство может спокойно вмешиваться в ту же частную жизнь, деятельность организаций и почему это происходит сейчас?

— Грань проходит по судебной власти. К сожалению, это стало осознаваться слишком поздно. Во всем мире политики и чиновники одинаковы. Одинаковы в своем стремлении контролировать по максимуму, не особенно рефлексировать по поводу нарушений прав личности. Здесь спасает, конечно, и свободная пресса, и парламентский контроль. Но главным образом, независимый суд. Только он может воспитать государственный аппарат в уважении к правам человека. У нас же сегодня и суд подмят под политическую власть.

— И, напоследок, Ваш прогноз: Конституция и дальше будет зачищаться под «вертикаль власти»? К каким последствиям, в итоге, это приведет? Если нет, то какие силы могут инициировать соблюдение прав и свобод, пока еще записанных в основном законе нашей страны.

— Я не политолог, поэтому мне сложно ответить на этот вопрос. Могу только повторить свою мысль: власть, политические ее институты, как вода, везде и всегда стремится проникнуть во все поры общества. Соответственно, в пределе такое проникновение есть тоталитаризм, то есть тотальный контроль госаппарата над обществом, над каждым человеком. Откровение Иоанна Богослова, или Апокалипсис, собственно об этом и говорит. Царство антихриста будет царством полного контроля над каждой личностью. Остановить это проникновение может только само общество. И для начала общество (любое, а не только наше) должно отказаться от поиска «наилучшего правителя». Как говорил крупный политический мыслитель ХХ века Карл Поппер, неправильно ставить вопрос «Кто должен править?». Правильно вопрос ставить о том, как построить такую систему власти, чтобы плохие или некомпетентные правители не принесли слишком большого вреда. Он также говорил, что конституция нужна не для того, чтобы принести счастье, а для того, чтобы жизнь не превратилась в ад. Вот этого мы, судя по всему, еще не понимаем.

Андрей Кошик

Самые свежие новости на нашем Яндекс.Дзен канале

Loading...
Loading...